Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Заблудятся в пустыне, от голода почнуть жрать друг друга по жребию. Не дойдут они до сказочного города, пей мочу кобыл!

– Мабуть, и доберутся. Но как они таким малым числом, в пятьсот человек, возьмут крепость? У хана Араб-Мухаммеда окромя войска наборного восемьсот янычаров. Да на воротах стражи по сотне в доспехах, говорят…

– Кто говорит?

– Соломон. И купцы бают.

Гадали люди на Яике, а Нечай уже подошел к Сырдарье, у самой горловины. И потеряли по дороге всего одного казака. За сомнения и смуту атаман повесил его. Казаки бросились в реку купаться. Нечай думу думал. Пригодились те челны, которые привезли на колесах. Ватага оставила пастись поредевший табун запасных коней и переправилась на другой берег. Место было благодатное. По берегам камыши, плавни, деревья. Прокоп Телегин, Ермил Бураков, Ермошка и Хорунжонок ушли на конях в разведку и к вечеру приволокли басурманина. Он показал, что до Хивы четыре дня пути.

– Сколько в крепости воев? – спросил через толмача Нечай.

– Охраны мало. Араб-Мухаммед увел недавно войско на войну. Семь тысяч булатных сабель ушло конно. И янычары ушли с ханом. Во дворце у хана одни жены и скопцы. Стража малая лишь на воротах.

И на огне не изменил показаний басурманин. Такой удачи не ожидал никто. Наверно, сам бог выпроводил хана с войском из города. Забесновались зеленые молнии в глазах атамана. Нечай распоряжался:

– Митяй Обжора, Гунайка Сударев и Вошка Белоносов… повелеваю вам остаться здесь, на переправе. На платане соорудите место для наблюдения, аки вышку сторожевую. Запасите хворосту и травы сухой для тревожного огня. Челны спрячьте в камышах. Пасите на том берегу стреноженных коней с полтабуна. На случай нашего убыстренного бегства. Пушечку установите на энтом берегу. Охраняйте тропу к переправе. Кибитки и телеги уведите подальше, укройте в овраге. Ждите нас дней десять-пятнадцать. Мы оставляем вам на сохран весь обоз!

Ватага Нечая села на коней и двинулась к Хиве. Федоска Меркульев хватался за саблю, пытался ехать впереди. Щеки его раскраснелись от ожидания радости, битвы. Казаки улыбались, поглядывая на Федоску и Хорунжонка:

– Детишки! Мальцы!

– Я выстрелю в первого же басурманина из пистоля! – не мог успокоиться Федоска.

– А я зарублю непременно саблей! – отвечал ему Хорунжонок.

Ермошка беспокоился за Дуню Меркульеву и Глашку. Девки должны были догнать в степи ватагу Нечая. Но они так и не появились. Мож быть, заплутались и погибли. А мож быть, сорвался у них побег… Прокоп Телегин осуждал Нечая:

– Зазря ты взял Федоску и Хорунжонка.

Нечай смеялся:

– Я для забавы им позволил пойти с нами. Не пустим мы отроков в бой. Всегда загородим от сабель и стрел.

– Дай бог!

…Оставшиеся на переправе Митяй, Гунайка и Вошка были довольны. Ежли в Хиве возьмут богатую добычу, то разделят на всех поровну. Им достанется не меньше. Митяй подстрелил из пищали сайгака. Вошка варил обед. Первый испуг пришел, когда Гунайка заметил в пустыне три кибитки. Они шли по следам ватаги к переправе со стороны Яика. Боялись чужаков стражи переправы. Все-таки их мало: три человека – не войско. А в каждой кибитке может сидеть пять человек. Гунайка зарядил пушечку, развернул ее к реке.

– Ударим, когда начнут переправляться.

Вошка приготовил челны для бегства по реке. Кибитки подошли к воде.

– Надо бы и на этом берегу держать несколько коней, – предложил Гунайка.

И вдруг Митяй Обжора захохотал на вышке:

– Робяты! Кибитки-то привезли по нашим следам Дунька Меркульева и Глашка-ордынка.

– Чать, вино привезли? – начал шутить Вошка. Гунайка махнул рукой Митяю:

– Тише, слазь! Затаимся, поглядим, что девки станут делать. Они ить не видят нас!

Стражи переправы начали играть, спрятались. Дуня и Глаша надули воздухом кожаные мешки, привязали их под колеса одной кибитки.

– Ветер попутный, столкнем повозку в воду, – обратилась Дуня к подружке.

Глашка выпрягла коней, загнала их в реку. Но повозку с кибиткой они затащили в воду с трудом. Колеса увязали в прибрежном иле и песке. Наконец повозка поплыла сама, ее подгоняло ветром к берегу, где засели Митяй, Гунайка и Вошка. Девки ухватились за гривы коней, поплыли вслед по-казачьи. Переправились с одной кибиткой они довольно быстро.

– Те две повозки мы, Глаша, бросим, – отфыркивалась Дуня, разболокаясь.

Разделась догола и Глашка.

– Пойдем купаться, поплаваем!

– Мне кажется, кто-то глядит на меня. Уж не попали ли мы в засаду? Прыгай, Глаш, в кибитку к пистолям, – прошептала Дуня.

Глашка была сообразительной.

– Я полотенце возьму, – нырнула она в кибитку.

Дуня повыгибалась еще немножко под солнцем, потом присела, схватила одежду и молниеносно прыгнула за войлочный полог кибитки. Сразу же прогремели два выстрела. Одной пулей порвало ухо Гунайке, другой пробило плечо Митяю Обжоре.

– Девки! Вы с ума сошли! Мы ить свои! Мы казаки! – заорал Митяй, поднимаясь из-за кустов. – Вы грудю мою изрешетили пулями!

Дуня оделась не торопясь, вышла сердито.

– Доигрались, болваны?

– Перевяжи, полечи, Дунь, – засопел Митяй.

– Как вы нас усекли? – допытывался Гунайка.

– По следам крались. Да уж больно ходко вы шли, не могли догнать. А где казаки? Ринулись брать Хиву? Вас оставили на переправе? – затараторила Глашка.

– Как мой братик, Федоска? – спросила Дуня.

– Не братиком болеешь, а Ермошкой, – съязвил Гунай.

– Подставляй свое порванное ухо. Лохмотья придется обрезать. Будешь говорить, поди, что в бою пострадал?

– Вы пойдете на Хиву? Али с нами станете ждать Нечая?

– Будем ждать здесь, с вами! – утвердила Дуня.

…Нечай взял Хиву одним броском, без потерь. Город сразу оцепенел от ужаса. Казаки грабили дворец Араб-Мухаммеда, лавки, хватали красавиц, рубили всех, кто сопротивлялся и не нравился. Ермошка захватил трех жен хана, посадил их на арбу и ездил по городу. Федоска Меркульев скакал на коне, размахивая саблей. Прокоп Телегин набрал три воза ковров. Ермилка Бураков поселился у богатого грека, женился на юной гречанке с полного согласия ее почтенных родителей. Ваня Душегуб, Афоня Коровин и Хорунжонок рыскали по городу, собирая в мешок золотую посуду. Тараска Мучагин и Андрюха Бугаенок охотились за булатными клинками, выворачивали в очагах богатеев медные котлы. Три дня и три ночи буйствовали, гуляли и терзали Хиву казаки.

Нечай маслился с полонянками в ханских покоях. В третий вечер к нему стала рваться хивинка в парандже.

– Не пустю! Мабуть, ты хошь зарезать атамана! – оттолкнул ее Прокоп Телегин.

– Пусти, Прокопушка, – сняла с лица покрывало молодица.

– Энто ты, Кланька! – оторопел Прокоп.

– Я, горемычная…

– А мы располагали, что ты в гареме турского салтана…

– Я и была в гареме. Здесь, у хана. Меня скопец укрыл от вас в подземной тюрьме. Да я и сама не хотела вам глядеть в глаза.

– А где другие девки наши?

– Мила Монахова и Василиса Душегубова в Персии. Малаша Оглодай и Оля Лапша в Стамбуле. Пашу Добрякову, говорят, увезли в Кабул… А что нового у нас на Яике? Меркульев и Хорунжий атаманствуют?

– Меркульев атаманит. Хорунжий погиб. Промежду прочим, Клань, сынок Меркульева, Федоска, здесь, с нами. И Хорунжонок с Нечаем.

– Видела я их, узнала. Пошто детей взяли в набег?

– Для забавы. Мы их заслоняем от боя.

Нечай встретил Кланьку холодно,